Он не хотел поддаваться влиянию соперника

.

«Да, — ответил Рубинштейн, — но ведь это чужой ход!». Короче говоря, в этот период только его шахматы что-либо значили для него. В последние 10 лет его деятельности (1920-30 гг.) он, хоть и сыграл несколько хороших партий, хоть и добился кое-каких успехов, тем не менее всё сильнее страдал манией преследования. В последние 2–3 года своей шахматной карьеры он, сделав ход, сразу же буквально убегал от шахматной доски, сидел где-нибудь в углу турнирного зала и возвращался к доске лишь после того, как его соперник делал ответный ход. Своё поведение он сам объяснял так: «Чтобы не поддаваться влиянию соперника».

В настоящее время Рубинштейн находится в Бельгии, но для шахмат он мертвец навсегда. Рижский еврей Аарон Нимцович относится скорее к эпохе Капабланки, нежели к эпохе Ласкера. На его инстинктивную антиарийскую шахматную концепцию странным образом — подсознательно и вопреки его воле — влияла славянско-русская наступательная идея (Чигорин!).

Я говорю подсознательно, ибо трудно даже представить себе, как он ненавидел нас, русских, нас, славян! Никогда не забуду краткого разговора, который был у нас с Нимцовичем в конце турнира в Нью-Йорке в 1927 году.
На этом турнире я его опередил, а югославский гроссмейстер проф. Видмар уже неоднократно побеждал его в личных встречах. Из-за этого он страшно злился, однако не посмел оскорблять нас непосредственно. Вместо этого он однажды вечером завёл разговор на советскую тему, глядя в мою сторону, сказал: «Кто произносит слово СЛАВЯНИН, тот произносит слово РАБ»[1]. Я ответил ему на это такой репликой: «Кто произносит слово ЕВРЕЙ, тому к этому, пожалуй, нечего и добавить». Нимцович приобрёл в определённых кругах репутацию «глубокого теоретика», главным образом, благодаря публикации двух своих книг, которым он дал заглавие: «Моя система» и «Моя система на практике». По моему глубокому убеждению, вся эта «система» Нимцовича (помимо того, что она отнюдь не оригинальна) покоится на неверных предпосылках. Ибо Нимцович делает не только такую ошибку, как попытка достичь синтетического конца при аналитическом начале, а идёт ещё дальше в своём заблуждении, основывая свои анализы исключительно на личном опыте и выдавая шахматному миру результаты этих анализов за синтетическую правду в последней инстанции. Пожалуй, кое-что правдивое, кое-что правильное в учении Нимцовича всё же есть. Но авторство этого «правильного» принадлежит не ему, а другим, как старинным, так и современным мастерам. Поэтому здесь происходил сознательный или подсознательный плагиат. Правильной была, во-первых, идея борьбы за центр. Но это понятие ввёл Морфи, а проиллюстрировали его не только блестящие достижения Чигорина, но и победы Пильсбери и Хараузека. Правильными далее были, во-вторых, и, в-третьих, такие прописные истины, как целесообразность захвата седьмой горизонтали, а также то, что использование двух слабостей соперника лучше, чем использование только одной…
И вот с помощью таких банальностей Нимцовичу удалось создать себе в Англии и в Нью-Йорке (но не в Америке, ибо еврейский город Нью-Йорк и Америка, слава богу, не идентичны) имя шахматного литератора. Вот такими были те немногие истины, содержавшиеся в его книгах. Наряду с этими истинами там было, однако, и много ложного, и это ложное явилось результатом его шахматной концепции. Ибо всё, что у него было хоть сколько-нибудь оригинальным, несло в себе отрицающий всё творческое трупный смрад. Примеры:
1) его идея «лавирования» есть не что иное, как разновидность уже известного выжидания ошибки соперника по Стейницу и Ласкеру;
2) идея «избыточной защиты» (преждевременной защиты предположительно слабых пунктов), опять-таки чисто еврейская, препятствующая духу борьбы. Иначе говоря, страх перед борьбой! Сомнение в собственных умственных силах — впрямь печальная картина интеллектуального падения! С этим скудным литературно-шахматным наследием Нимцович и сошёл в могилу, покинув немногих последователей и ещё меньшее число друзей (не считая его собратьев по расе).
Житель Прессбурга[2] Рихард Рети имеет перед шахматами те несомненные заслуги, что он довёл идею Нимцовича об избыточной защите до абсурда. Дело в том, что он перенёс теорию контроля над слабыми пунктами даже в дебют независимо от того, как соперник будет развивать свои силы. Ему казалось, будто это достигается фианкеттированием обоих слонов. Рихард Тайхман, немецкий гроссмейстер с необычайно тонким чувством шахмат, назвал это двойное фианкетто «игрой в два отверстия». Всё яснее становится единство разрушительной, чисто еврейской шахматной мысли (Стейниц — Ласкер — Рубинштейн — Нимцович — Реги), которая в течение полувека мешала логическому развитию нашего шахматного искусства.