Чигорин — первая жертва международной плутократии

В то время как первый профессиональный чемпион мира Стейниц не позволял никому эксплуатировать себя, а, наоборот, в пору своего расцвета стремился сам эксплуатировать шахматную общину, его соперник Чигорин постепенно стал крепостным частью народившегося русского капиталистического общества, частью уже опытной европейской и американской плутократии. Именно крепостной, не раб, ибо он получал от «господ» всегда ровно столько, чтобы как-то прилично жить, но не столько, чтобы он чувствовал себя по-настоящему свободным, свободным в своём творчестве, в пропаганде шахмат, даже в выборе своих соперников.

После матча с очень одарённым, но уже тяжело больным Цукертортом Стейниц сам объявил себя чемпионом мира и присвоил себе право — впрочем, ещё одно доказательство невероятной еврейской наглости — впредь самому выбирать себе матчевых соперников. В первый раз, в 1889 году, выбор Стейница пал на Чигорина, причём по целому ряду соображений. Во-первых, русский мастер в этот момент пользовался заслуженной славой самого боевого шахматиста среди современных ему мастеров. Однако в это самое время Чигорин страдал тяжёлой депрессией. Он был рад вырваться из угнетавшей его дух атмосферы тогдашнего Санкт-Петербурга. Поэтому было нетрудно договориться с ним о приемлемых финансовых условиях.
И, наконец, Стейниц уже хорошо изучил чигоринский стиль и пришёл к выводу, что он, Стейниц, сейчас превосходит Чигорина если не в шахматно-техническом, то в психологическом аспекте. Итак, гениального Чигорина дважды приглашали в Гавану, чтобы доказать невозможность для арийцев нарушить шахматную гегемонию евреев. Во 2-м матче не всё шло у Стейница гладко, он победил всего лишь со счётом 10:8 и в решающей партии должен был проиграть. Но всё хорошо, что хорошо кончается: снова победил Израиль.
Следует отметить, что несколько лет спустя, в Гастингсе, 1895 г., Чигорин играл значительно лучше, нежели в матчах со Стейницем. Но о шахматной короне он уже не мечтал, ибо титул сильнейшего перешёл к значительно более молодому Ласкеру.
Последние годы жизни Чигорина хотя и не были драматичными, но всё же очень грустными. У него было всё меньше жажды жизни, всё меньше честолюбия. За несколько недель до своей смерти он сжёг любимую шахматную доску — наверняка не из протеста против шахмат как таковых, а из протеста против тех, кто помешал ему довести своё искусство до предельно возможных вершин.